Меню Рубрики

Краткое содержание для читательского дневника кукла носов

Автор: Носов Евгений Год: 1959 Жанр: рассказ

Главные герои: автор и Акимыч.

Автор любит бывать на Липино. Он там ловит рыбу в омуте. В очередной раз автор встречает старика Акимыча. Ему пришлось увидеть войну и связанные с ней ужасы. Акимыч взял лопату и несет ее, чтобы похоронить куклу, валящуюся у дороги. Эта кукла как совсем живой человек. Над ней жестоко издевались.

Главная мысль (смысл) Рассказ заставляет задуматься о жестокости и равнодушии людей, о причинах, по которы ребенок повзрослев становится деспотичным и бездушным.

Автор раньше часто бывал в местечке под именем Липино.Он любил ловить рыбу в речке. Никто кроме него и старика Акимыча туда не ходил. Да и автор уже давно туда не наведывался. Однажды во время похода к озеру он встретил старика Акимыча. Тот был человек достаточно зрелого возраста. Старику пришлось побывать на войне. Война оставила на нем неизгладимый след, который отразился как на здоровье, так и на психике бедного человека. Акимыч получил контузию во время войны.

Он был очень трудолюбивым и порядочным, сострадательным человеком. В этот раз старик был очень взволнованным. Было очевидно, что у него на душе что-то происходит, что-то терзает и мучает его. Он даже отказался объяснить причину автору. Было ясно, что он куда-то спешил. В руках была лопата.

Автор последовал за ним. Старик молча шел по дороге, не говорив ни слова своему собеседнику. Он на пол пути резко остановился и показал на край дороги. По дороге валялась изуродованная кукла. Бедный старик не смог перенести этого зрелища. Кукла имела многочисленные шрамы от ожогов сигаретой. Ее волосы и части туловища несли следы ужасного зверства бесчувственных людей. Кто-то хорошенько поиздевался над бедной игрушкой. Старик волновано говорил, что кукла очень похожа на человека. Даже если она не живая, все равно имеет человеческий облик. Иногда даже сложно отличить живого ребенка от куклы. Акимыч смотрел на нее и вспоминал сколько всего ему пришлось наглядеться на фронте. Он не мог понять причину, по которой люди становятся такими жестокими и равнодушными.

Старик выкопал могилку и похоронил куклу как настоящего человека. У него в глазах были искренняя боль и сострадание ко всему человечеству. Ему было жаль, что, похоронив с куклой издевательства над ней, он не сможет избавить мир от всего зла и жестокости, которые таят в себе люди. Его страдания и мучения за все человечество становятся видны в его словах: «Всего не закопать».

В этом коротеньком высказывании так много боли и желания сделать мир лучше и добрее.

За основную тему рассказа Носова «Кукла» можно взять то, что автор показывает как живет простой деревенский человек, его нравственные принципы и отношение к тому, что его окружает. Автор показывает отношение к природе, к окружению и воспитанию детей, к взаимоотношениям между людьми.

Произведение начинается с воспоминаний автора о сеймских омутах, как он раньше любил навещать эти места, наблюдать за природой и рекой. Однажды застал автор там рыбака одного местного-Акимыча, у того всё никак не получалось никого поймать из-за плохих крючков. После этого долго не удавалось ему посетить родные края и кого всё же он приехал, то не узнал реку, заросла она сильно, появилось много травы и тины.

Даже Липину яму он не узнал, где раньше кружил водоворот сейчас черная местность, лишь один гусак на ней обитает. Автор рассказывает о своем товарище-Акиме, как воевали они с ним, и как ранило Акимыча сильно. Долго не виделись друзья и вот наконец-то встретились. Акимыч шел по дороге чем-то напуганный, был сам не свой и сначала даже не узнал автора. Они отправились по дороге в сторону школы, возле дороги они нашли куклу. Над ней кто-то очень сильно по глумился, выдавил глаза, на месте носа сделал дыру и снял одежду. Оба приятеля долго стояли молча и не могли понять, кто такое мог сделать, пока Акимыч не заговорил.

Он сказал, что уже не первый раз видит такие куклы и, что даже не смотря на то, что они всего лишь игрушки, но имеют человеческое обличье, поэтому уж больно ему всё это видеть, потому что напоминает ему это о войне. Он показывает злость к матерям и учителям, которые так же безразличны, ведь они не учат детей состраданию, те бегают вокруг и привыкают к такому оскорблению. Акимыч принимается копать могилу для куклы, приговаривая «всего не закопать».

Не смотря на небольшой размер произведения, довольно хорошо раскрыта тема равнодушия людей к окружающему. Акимыч, проявил себя как человека, просто потому, что он не смог пройти мимо обычной на первый взгляд куклы. Сам образ Акимыча вызывает некое сострадание, жалко видеть старика, который прошел войну, остался без дома, да и из-за контузии у него отнимается речь, поэтому ему сложно выразить свои мысли.

Читать краткое содержание Кукла. Краткий пересказ. Для читательского дневника возьмите 5-6 предложений

Детско-юношеская повесть «Тимур и его команда» была написана советским писателем Аркадием Гайдаром в 1940 году. До великой отечественной войны еще пять лет, советский народ еще не знает о том, какие испытания выпадут на долю страны.

В произведении описывается судьба одного большого семейства Синопли. Главная героиня ежегодно собирает у себя в Крыму всех родственников, которые приезжают согласно составленному расписанию

В рассказе поднимается проблема безразличия одного человека к другому человеку, пока не вскроется хоть какая-нибудь выгода.

Произведение А.Т. Твардовского «По праву памяти» является автобиографией, в которой поэт описывает не только свою трагичную жизнь, но и жизнь всех людей, пострадавших от репрессий жестокого тирана.

Глазами безымянного англичанина показаны ужасы вторжения инопланетян на землю. Началом будущей катастрофы служит повышенный интерес землян к планет Марс, ее тщательное изучение. На Землю начинают падать метеориты, никто не придает этому особого значения

источник

Произведения школьной литературы в простой и доступной форме

Главные герои рассказа «Кукла» и их характеристика

  1. Автор. Рассказчик. Бывший фронтовик. Любит природу, честный и добрый человек.
  2. Акимыч. Старый фронтовик, перевозчик, сторож. Не может пройти мимо чужого равнодушия.

План пересказа рассказа «Кукла»

  1. Липина яма
  2. Магазинные крючки
  3. Заросшая река
  4. Исчезнувший омут
  5. История Акимыча
  6. Акимыч с лопатой
  7. Растерзанная кукла
  8. Похороны

Кратчайшее содержание рассказа «Кукла» для читательского дневника в 6 предложений

  1. Автор любил бывать у деревни Липино, любоваться рекой и глубоким омутом.
  2. Но прошло время, река обмелела, а омут исчез.
  3. Здесь жил Акимыч, старый фронтовик, заядлый рыбак.
  4. Автор увидел Акимыча с лопатой, нервного и напряженного.
  5. Акимыч показал автору растерзанную куклу и посетовал на равнодушие.
  6. Акимыч похоронил куклу, сказав, что всего не закопаешь.

Главная мысль рассказа «Кукла»
Потребительское отношение к природе губит человека, делают его слепым и равнодушным.

Чему учит рассказ «Кукла»
Рассказ учит не быть равнодушным, не проходить мимо безобразий. Учит доброте и отзывчивости. учит любить природу. Родину, людей и никому не причинять зла. Учит не черстветь сердцем и душой.

Отзыв на рассказ «Кукла»
Это очень грустный рассказ о том, как мир меняется не в лучшую сторону. Люди не замечают, что в погоне за материальным благополучием, они губят окружающую природу, становятся черствыми и бездушными, теряют свою человечность.

Пословицы к рассказу «Кукла»
Бесчестный человек готов на бесчестное дело.
В тихом омуте черти водятся.
Всяк добр, да не для всякого.
Каковы веки, таковы и человеки.
Кто себя не уважает, того и люди уважать не будут.

Читать краткое содержание, краткий пересказ рассказа «Кукла»
Не так давно автор любил бывать возле деревни Липино, где на реке был огромный, почти бездонный омут. Однажды он там встретил перевозчика Акимыча, который налаживал рыболовную снасть, и предложил тому красивые магазинные крючки.
Акимыч повертел крючок в руках, презрительно сощурился, и сказал выкинуть это барахло, а настоящие крючки заказать в кузнице.
Спустя некоторое время, автор вернулся в Липино и не узнал знакомых мест. Русло реки сузилось, обмелело, заросло, а знаменитый омут превратился в грязное болото, где просто так стоял гусь.
Акимыч только махнул рукой, сказав, что рыбалки здесь больше нет.
Автор часто коротал летние ночи в его шалаше, узнал, что старик был фронтовиком, служил в той же армии, что и автор, и даже ранен был в том же месяце.
Автор боялся, что Акимыч умер, ведь его шалаша больше не было на берегу, но потом увидел старого друга. Тот шел с лопатой мимо новенькой школы.
Акимыч был так раздосадован чем-то, что не сразу узнал автора. Они пошли мимо школы, и на углу Акимыч остановил автора и показал тому куклу, валявшуюся в грязном кювете. Волосы куклы были обожжены, глаза выдавлены, на месте носа была дыра, прожженная сигаретой.
Акимыч сказал, что часто видит таких кукол, без рук и ног, и не может равнодушно проходить мимо. Он нагляделся на человеческие останки на войне, а кукла выглядит как человек, и плачет как ребенок. Словно дитя растерзанное лежит.
А люди спокойно, равнодушно проходят мимо этого святотатства. Взрослые не замечают, дети привыкают, и даже учителя идут мимо. А как они будут учить добру, если сами слепы и равнодушны?
Акимыч окаменел, вырыл яму, положил на дно соломы, и опустил в яму куклу. Потом снова взялся за лопату, горестно вздохнув, что всего не закопать.

источник

Название произведения: «Кукла».

Жанр произведения: рассказ.

Главные герои: рассказчик, старый рыбак Акимыч.

Акимыч — добрый, мудрый, но впечатлительный.

Был ошеломлен отношением к простой кукле.

Рассказчик — приветливый, добрый и открытый.

С пониманием отнесся к словам Акимыча.

Рассказчик ранее часто приезжал в Липино, где любил проводить свое свободное время.

В этом посёлке было небольшое озеро. Его все обходили стороной, даже животные.

Но только один Акимыч там любил рыбачить.

Когда автор снова возвращается в излюбленные места, то встречает старого Акимыча.

Он был взволнован, как никогда и спешил с лопатой к школе.

Возле школы Акимыч подобрал детскую куклу, у которой были выдавлены глаза и виднелись следы ожогов.

Акимыч говорил, что не в силах стерпеть такое издевательство.

Пусть это и кукла, но она же имеет человеческий вид.

А таких ужасов старику на войне хватило.

Акимычу было странно и непонятно, как люди могут спокойно пройти мимо истерзанной куклы?!

Старый рыбак решает выкопать яму и похоронить куклу.

3. След от войны на судьбе Акимыча.

5. Мужчины направляются в сторону школы.

7. Следы зверства на кукле.

Основная идея рассказа заключается в том, что нельзя быть бессердечными и жестокими. Автор хотел показать, что даже издевательства над куклой являются проявлением крайней жестокости и агрессии.

Главная тема рассказа — это человеческое равнодушие и черствость.

Рассказ учит нас быть добрыми, сострадательными.

Быть милосердными и не быть жестокими.

Автор призывает нас не быть равнодушными к чужому горю или даже к поломанной и испорченной кукле.

Рассказ учит нас не быть черствыми и слепыми, а замечать все, что происходит вокруг нас.

Рассказ «Кукла» — печальное, но поучительное произведение.

Главным героем является старый мужчина, прошедший войну, по прозвищу Акимыч.

Он был слабым и впечатлительным человеком, но при этом добрым и сердечным.

После войны он не мог смотреть на жестокость и потому не смог спокойно пройти мимо исковерканной куклы.

Акимыч серьезно отнесся к тому, что случилось с куклой и решил похоронить ее по-человечески.

Я считаю, что персонаж Акимыча — это образ того, каким должен быть человек: добродушным, понимающим, сострадательным и добрым.

Последняя фраза Акимыча означает то, что невозможно избавиться от всей жестокости и гнева, невозможно забыть то, что было пройдено на войне.

Но можно постараться каждому из нас стать добрее, тогда и мир изменится в лучшую сторону.

«Жестокий человек жестоко и карает».

«Есть кое-что похуже презрения — это безразличие».

«Милость над грехом, что вода над огнем».

«Настоящий воин тот, у кого есть милосердие».

«А нам, что черт, что батька».

В грязном придорожном кювете[валялась кукла.

Она лежала навзничь, раскинув руки и ноги.

Большая и все еще миловидная лицом, с легкой, едва обозначенной улыбкой на припухлых по-детски губах.

Милосердие — готовность помочь кому-то.

Сострадание — сочувствие к чужому горю.

Кювет — канава на обочине дороги.

Библиотека читательских дневников автора пополняется

Готовый читательский дневник 4 класс: краткое содержание произведений, рисунок — иллюстрация, план, главная мысль, краткий отзыв и пословицы для развития логического мышления ребенка.

источник

Хватающая за душу и сжимающее сердце история изложена в кратком содержании рассказа «Кукла» для читательского дневника, который должен периодически читать каждый ребенок и взрослый.

Рассказ «Кукла» Носов краткое содержание для читательского дневника:

Автор рассказывает о том, как посещал родные места и особенно речку. Вместе с ним туда ходил Акимыч. Он вернулся домой с контузией, из-за чего не может выражать правильно все свои мысли и говорить ровно.

В один день автор увидел Акимыча, идущего с лопатой, в странном волнении и испуге. Автор последовал за ним. Они пришли к дороге, на краю которой валялась изуродованная кукла. Кто-то выдавил ей глаза, испортил волосы, снял одежду, на теле было множество ожогов от сигарет.

Акимычу эта кукла напомнила об ужасах войны. Она хоть и не человек, но имеет человеческий облик, и ему не понять, откуда в детях столько злости и жестокости. Акимыч закопал куклу, будто живого человека, со словами: «Всего не закопать».

Зло не делится на маленькое и большое. Совершающий мелкую жестокость по отношению к неодушевленным предметам, сумеет причинить боль и страдания и живым. Родители должны учить детей доброте, кротости, понимаю и прощению.

Все люди на земле одинаковые — из одной плоти, с похожими чувствами и стремлениями, и нужно смотреть на окружающих с добром, а не воевать и уничтожать друг друга.

В этом рассказе «Корова» Платонов рассказывает о добром и трудолюбивом школьнике Васе Рубцове. Мальчик любил ходить в школу, с удовольствием читал книги и хотел принести пользу в этот мир.

Е. И. Носов «Кукла» краткое содержание:

Прошедший войну старик, видя изуродованную куклу, поражается, насколько очерствели люди, и хоронит куклу как человека.

Рассказчик любит наведываться под Липино, верстах в двадцати пяти от его дома. Там на реке — большой омут, который избегали даже гуси. В этом месте рыбачит только старый, израненный, прошедший войну перевозчик Акимыч.

Вновь посетив родные места, рассказчик снова встречает старого перевозчика. Он сильно взволнован и, держа в руках лопату, стремительно направляется к школе, неподалёку от которой, возле дороги, лежит кукла с выдавленными глазами и следами ожогов от сигарет на месте носа и тех местах, что раньше были прикрыты трусиками.

Акимычу трудно видеть такие издевательства над куклой. Он насмотрелся подобного на войне: «Вроде и понимаешь: кукла. Да, ведь облик-то человеческий».

Кроме того, старику кажется странным равнодушие людей, которые спокойно проходят мимо и не обращают никакого внимания на истерзанную куклу.

Акимыч выкапывает небольшую яму и хоронит куклу, совсем как человека. С болью в голосе он говорит: «Всего не закопать…».

Это интересно: Рассказ «Никита» Платонов написал в 1945 году, он повествует о маленьком мальчике с добрым сердцем. Благодаря своей фантазии, Никита видит жизнь во всех окружающих его предметах. Для подготовки к уроку литературы рекомендуем прочитать краткое содержание «Никиты» для читательского дневника.

За основную тему рассказа Носова “Кукла” можно взять то, что автор показывает, как живет простой деревенский человек, его нравственные принципы и отношение к тому, что его окружает. Автор показывает отношение к природе, к окружению и воспитанию детей, к взаимоотношениям между людьми.

Произведение начинается с воспоминаний автора о сеймских омутах, как он раньше любил навещать эти места, наблюдать за природой и рекой. Однажды застал автор там рыбака одного местного-Акимыча, у того всё никак не получалось никого поймать из-за плохих крючков. После этого долго не удавалось ему посетить родные края и кого всё же он приехал, то не узнал реку, заросла она сильно, появилось много травы и тины.

Даже Липину яму он не узнал, где раньше кружил водоворот сейчас черная местность, лишь один гусак на ней обитает. Автор рассказывает о своем товарище-Акиме, как воевали они с ним, и как ранило Акимыча сильно. Долго не виделись друзья и вот наконец-то встретились. Акимыч шел по дороге чем-то напуганный, был сам не свой и сначала даже не узнал автора. Они отправились по дороге в сторону школы, возле дороги они нашли куклу. Над ней кто-то очень сильно по глумился, выдавил глаза, на месте носа сделал дыру и снял одежду. Оба приятеля долго стояли молча и не могли понять, кто такое мог сделать, пока Акимыч не заговорил.

Он сказал, что уже не первый раз видит такие куклы и, что даже несмотря на то, что они всего лишь игрушки, но имеют человеческое обличье, поэтому уж больно ему всё это видеть, потому что напоминает ему это о войне. Он показывает злость к матерям и учителям, которые так же безразличны, ведь они не учат детей состраданию, те бегают вокруг и привыкают к такому оскорблению. Акимыч принимается копать могилу для куклы, приговаривая “всего не закопать”.

Несмотря на небольшой размер произведения, довольно хорошо раскрыта тема равнодушия людей к окружающему. Акимыч, проявил себя как человека, просто потому, что он не смог пройти мимо обычной на первый взгляд куклы. Сам образ Акимыча вызывает некое сострадание, жалко видеть старика, который прошел войну, остался без дома, да и из-за контузии у него отнимается речь, поэтому ему сложно выразить свои мысли.

Читайте также: Рассказ Антона Павловича Чехова «Налим» повествует смешную историю о том, как мужики рыбу налима ловили. Все герои суетятся вокруг укрывшегося под корягой налима. Но рыба просто не достанется. Интересно и увлекательно описана внешность и диалоги героев. Чехов настолько точно передаёт характер каждого, что кажется, что стоишь на берегу и наблюдаешь.

Автор раньше часто бывал в местечке под именем Липино.Он любил ловить рыбу в речке. Никто кроме него и старика Акимыча туда не ходил. Да и автор уже давно туда не наведывался. Однажды во время похода к озеру он встретил старика Акимыча.

Тот был человек достаточно зрелого возраста. Старику пришлось побывать на войне. Война оставила на нем неизгладимый след, который отразился как на здоровье, так и на психике бедного человека. Акимыч получил контузию во время войны.

Он был очень трудолюбивым и порядочным, сострадательным человеком. В этот раз старик был очень взволнованным. Было очевидно, что у него на душе что-то происходит, что-то терзает и мучает его. Он даже отказался объяснить причину автору. Было ясно, что он куда-то спешил. В руках была лопата.

Автор последовал за ним. Старик молча шел по дороге, не говорив ни слова своему собеседнику. Он на пол пути резко остановился и показал на край дороги. По дороге валялась изуродованная кукла. Бедный старик не смог перенести этого зрелища. Кукла имела многочисленные шрамы от ожогов сигаретой. Ее волосы и части туловища несли следы ужасного зверства бесчувственных людей. Кто-то хорошенько поиздевался над бедной игрушкой.

Старик волновано говорил, что кукла очень похожа на человека. Даже если она не живая, все равно имеет человеческий облик. Иногда даже сложно отличить живого ребенка от куклы. Акимыч смотрел на нее и вспоминал сколько всего ему пришлось наглядеться на фронте. Он не мог понять причину, по которой люди становятся такими жестокими и равнодушными.

Читайте также:  Неприятный запах из носа причины и лечение

Старик выкопал могилку и похоронил куклу как настоящего человека. У него в глазах были искренняя боль и сострадание ко всему человечеству. Ему было жаль, что, похоронив с куклой издевательства над ней, он не сможет избавить мир от всего зла и жестокости, которые таят в себе люди. Его страдания и мучения за все человечество становятся видны в его словах: «Всего не закопать».

В этом коротеньком высказывании так много боли и желания сделать мир лучше и добрее.

Читайте также: «Пугало» — рассказ Николая Лескова, написанный 1885 году, вошедший в цикл «Святочные рассказы». Автор создает реалистичные картины помещичьего и крепостного быта тех лет, когда он был ребёнком (начало 1840‑х гг.). Определённое место уделяется народным поверьям и легендам.

Автор любит бывать на Липино. Он там ловит рыбу в омуте. В очередной раз автор встречает старика Акимыча. Ему пришлось увидеть войну и связанные с ней ужасы. Акимыч взял лопату и несет ее, чтобы похоронить куклу, валящуюся у дороги. Эта кукла как совсем живой человек. Над ней жестоко издевались.

Рассказ заставляет задуматься о жестокости и равнодушии людей, о причинах, по которым ребенок повзрослев становится деспотичным и бездушным.

источник

Евгений Носов — писатель, лауреат государственной премии им. Горького. У него много произведений о войне, родном крае. В своём рассказе «Кукла» он поднимает проблему духовности, душевной чёрствости людей. Краткое содержание «Кукла» Носова поможет читателю быстро ознакомиться с произведением и сделать относительно него свои выводы.

Данный рассказ имеет два название — второе — это «Акимыч». Почему? Потому что именно он является главным героем произведения. Краткое содержание Носова «Кукла» познакомит читателя с этим человеком.

Повествование ведётся от лица самого Евгения Носова. Он рассказывается о своём боевом товарище, с которым они вместе воевали в годы Великой Отечественной войны. Они с Акимычем вместе участвовали в нескольких военных операциях, в том числе в Белоруссии и Польше. Но однажды друга ранило.

Контузия не прошла незаметно. До сих пор, хотя прошли уже десятилетия, когда тот волнуется, то утрачивает дар речи, бледнеет, умолкает и с мукой глядит на собеседника, а губы при этом беспомощно вытягиваются трубочкой.

Как-то пошли они с Акимычем на берег некогда бурной и полноводной реки. Именно сюда переносит читателя краткое содержание. «Кукла» Носова начинается сценой у водоёма. Писатель рассказывает о том, какой мощной была эта река раньше. Русло заросло травой, сузилось. Акимыч горестно смотрел на это зрелище.

Вот такой сюжет придумал в своём рассказе Е. Носов «Кукла». Краткое содержание поведает о неприятном случае.

Однажды автор встретил своего друга Акимыча. Тот выглядел очень взволнованным. Он показал на придорожную канаву, в которой лежала кукла. Она раскинула ноги и руки. Лицо было по-прежнему миловидным. Но глаза были вдавлены, а на красивых волосах виднелись места ожогов. Платье было снято, а голубые трусики сдёрнуты и тело тоже имело ожоги, оно было истыкано горящей сигаретой.

Акимыч взял куклу, погладил её и сказал, что это не первый случай. Он видел, что почти такие же валяются на помойках, в мусорных кучах. Вот к такому печальному моменту привело читателя краткое содержание. «Кукла» Носова заставляет задуматься о жестоких и циничных поступках.

Акимыч рассказал, что когда он видит такое, то его даже колотит. А люди идут мимо равнодушно. Проходят семьи с детьми, и никто не обращает внимания на брошенных и изуродованных кукол. Акимыч уверен, что это от душевной чёрствости и слепоты.

Главный герой был не таким. Об этом рассказывает и краткое содержание. «Кукла» Носова учит читателя добру и неравнодушию. Акимыч взял лопату и наметил место, начал копать могилку. Копал он старательно и на совесть.

Кукла была ростом примерно метр, но яму главный герой выкопал побольше. Он принёс сена, опустил его в углубление, а уже сверху на него положил куклу. Сверху тоже присыпал её сеном. Он поправил на мученице одежду и начал закапывать. «Всего не закопать» — сказал Акимыч с болью. Скорее всего, он имел в виду человеческое равнодушее, черствость.

Рассказ учит добру и состраданию.

Автор любит бывать на Липино. Он там ловит рыбу в омуте. В очередной раз автор встречает старика Акимыча. Ему пришлось увидеть войну и связанные с ней ужасы. Акимыч взял лопату и несет ее, чтобы похоронить куклу, валящуюся у дороги. Эта кукла как совсем живой человек. Над ней жестоко издевались.

Рассказ заставляет задуматься о жестокости и равнодушии людей, о причинах, по которы ребенок повзрослев становится деспотичным и бездушным.

Автор раньше часто бывал в местечке под именем Липино.Он любил ловить рыбу в речке. Никто кроме него и старика Акимыча туда не ходил. Да и автор уже давно туда не наведывался. Однажды во время похода к озеру он встретил старика Акимыча. Тот был человек достаточно зрелого возраста. Старику пришлось побывать на войне. Война оставила на нем неизгладимый след, который отразился как на здоровье, так и на психике бедного человека. Акимыч получил контузию во время войны.

Он был очень трудолюбивым и порядочным, сострадательным человеком. В этот раз старик был очень взволнованным. Было очевидно, что у него на душе что-то происходит, что-то терзает и мучает его. Он даже отказался объяснить причину автору. Было ясно, что он куда-то спешил. В руках была лопата.

Автор последовал за ним. Старик молча шел по дороге, не говорив ни слова своему собеседнику. Он на пол пути резко остановился и показал на край дороги. По дороге валялась изуродованная кукла. Бедный старик не смог перенести этого зрелища. Кукла имела многочисленные шрамы от ожогов сигаретой. Ее волосы и части туловища несли следы ужасного зверства бесчувственных людей. Кто-то хорошенько поиздевался над бедной игрушкой. Старик волновано говорил, что кукла очень похожа на человека. Даже если она не живая, все равно имеет человеческий облик. Иногда даже сложно отличить живого ребенка от куклы. Акимыч смотрел на нее и вспоминал сколько всего ему пришлось наглядеться на фронте. Он не мог понять причину, по которой люди становятся такими жестокими и равнодушными.

Старик выкопал могилку и похоронил куклу как настоящего человека. У него в глазах были искренняя боль и сострадание ко всему человечеству. Ему было жаль, что, похоронив с куклой издевательства над ней, он не сможет избавить мир от всего зла и жестокости, которые таят в себе люди. Его страдания и мучения за все человечество становятся видны в его словах: «Всего не закопать».

В этом коротеньком высказывании так много боли и желания сделать мир лучше и добрее.

За основную тему рассказа Носова «Кукла» можно взять то, что автор показывает как живет простой деревенский человек, его нравственные принципы и отношение к тому, что его окружает. Автор показывает отношение к природе, к окружению и воспитанию детей, к взаимоотношениям между людьми.

Произведение начинается с воспоминаний автора о сеймских омутах, как он раньше любил навещать эти места, наблюдать за природой и рекой. Однажды застал автор там рыбака одного местного-Акимыча, у того всё никак не получалось никого поймать из-за плохих крючков. После этого долго не удавалось ему посетить родные края и кого всё же он приехал, то не узнал реку, заросла она сильно, появилось много травы и тины.

Даже Липину яму он не узнал, где раньше кружил водоворот сейчас черная местность, лишь один гусак на ней обитает. Автор рассказывает о своем товарище-Акиме, как воевали они с ним, и как ранило Акимыча сильно. Долго не виделись друзья и вот наконец-то встретились. Акимыч шел по дороге чем-то напуганный, был сам не свой и сначала даже не узнал автора. Они отправились по дороге в сторону школы, возле дороги они нашли куклу. Над ней кто-то очень сильно по глумился, выдавил глаза, на месте носа сделал дыру и снял одежду. Оба приятеля долго стояли молча и не могли понять, кто такое мог сделать, пока Акимыч не заговорил.

Он сказал, что уже не первый раз видит такие куклы и, что даже не смотря на то, что они всего лишь игрушки, но имеют человеческое обличье, поэтому уж больно ему всё это видеть, потому что напоминает ему это о войне. Он показывает злость к матерям и учителям, которые так же безразличны, ведь они не учат детей состраданию, те бегают вокруг и привыкают к такому оскорблению. Акимыч принимается копать могилу для куклы, приговаривая «всего не закопать».

Не смотря на небольшой размер произведения, довольно хорошо раскрыта тема равнодушия людей к окружающему. Акимыч, проявил себя как человека, просто потому, что он не смог пройти мимо обычной на первый взгляд куклы. Сам образ Акимыча вызывает некое сострадание, жалко видеть старика, который прошел войну, остался без дома, да и из-за контузии у него отнимается речь, поэтому ему сложно выразить свои мысли.

Начинается рассказ с воспоминаний Булгакова о заброшенном участке, где он начинал работать врачом. В одиночку делал всё, отвечал за всё, не имея спокойной минуты. Переехав в город, он счастлив возможности просто читать специальную литературу

Краткое содержание Гаршин Attalea princeps (сказка)

В одном городе находилась большая оранжерея на территории ботанического сада. Она отличалась тем, что в ней находились растения и деревья, привезенные из теплых стран. После свободной жизни здесь их ожидало заточение

Краткое содержание Круглянский мост Быкова

В яме сидел Степка Толкач, вспоминал, что случилось несколько дней назад. Рассуждал о жизни, о том, как ему непросто приходится защищать Родину в этом партизанском отряде.

Краткое содержание Киплинг Рикки Тикки Тави

Рикки Тикки Тави – это мангуст, который попал к людям и начал с ними жить. Он стал для них не только домашним питомцем, но и настоящим другом. Познакомившись со всеми обитателями новой для него территории

Теперь уже редко бываю в тех местах: занесло, затянуло, залило, забило песком последние сеймские омута.

Вот, говорят, раньше реки были глубже.

Зачем же далеко в историю забираться? В не так далекое время любил я наведываться под Липино, верстах в двадцати пяти от дома. В самый раз против древнего обезглавленного кургана, над которым в знойные дни завсегда парили коршуны, была одна заветная яма. В этом месте река, упершись в несокрушимую девонскую глину, делает поворот с таким норовом, что начинает крутить целиком весь омут, создавая обратно — круговое течение. Часами здесь кружат, никак не могут вырваться на вольную воду щепа, водоросли, торчащие горлышком вверх бутылки, обломки вездесущего пенопласта, и денно и нощно урчат, булькают и всхлипывают страшноватые воронки, которых избегают даже гуси. Ну а ночью у омута и вовсе не по себе, когда вдруг гулко, тяжко обрушится подмытый берег или полоснет по воде плоским хвостом, будто доской, поднявшийся из ямы матерый хозяин-сом.

Как-то застал я перевозчика Акимыча возле своего шалаша за тайным рыбацким делом. Приладив на носу очки, он сосредоточенно выдирал золотистый корд из обрезка приводного ремня — замышлял перемет. И все сокрушался: нет у него подходящих крючков.

Я порылся в своих припасах, отобрал самых лихих, гнутых из вороненой двухмиллиметровой проволоки, которые когда-то приобрел просто так, для экзотики, и высыпал их в Акимычеву фуражку. Тот взял один непослушными, задубелыми пальцами повертел перед очками и насмешливо посмотрел на меня, сощурив один глаз:

А я думал и вправду крюк. Придется в кузне заказывать. А эти убери со смеху.

Не знаю, заловил ли Акимыч хозяина Липиной ямы, потому что потом по разным причинам образовался у меня перерыв, не стал я ездить в те места. Лишь спустя несколько лет довелось, наконец, проведать старые свои сижи.

Русло сузилось, затравенело, чистые пески на излучинах затянуло дурнишником и жестким белокопытником, объявилось много незнако мых мелей и кос. Не стало приглубых тягунов-быстрин, где прежде на вечерней зорьке буравили речную гладь литые, забронзовелые язи. Бывало, готовишь снасть для проводки, а пальцы никак не могут попасть лесой в колечко — такой охватывает азартный озноб при виде крутых, беззвучно расходящихся кругов. Ныне все это язевое приволье ощетинилось кугой и пиками стрелолиста, а всюду, где пока свободно от трав, прет черная донная тина, раздобревшая от избытка удобрений, сносимых дождями с полей.

«Ну уж, — думаю, — с Липиной ямой ничего не случилось. Что может статься с такой пучиной!» Подхожу и не верю глазам: там, где когда-то страшно крутило и водоворотило, горбом выпер грязный серый меляк, похожий на большую околевшую рыбину, и на том меляке — старый гусак. Стоял он этак небрежно, на одной лапе, охорашиваясь, клювом изгоняя блох из-под оттопыренного крыла. И невдомек глупому, что еще недавно под ним было шесть-семь метров черной кипучей глубины, которую он же сам, возглавляя выводок, боязливо оплывал сторонкой.

Глядя на зарастающую реку, едва сочившуюся присмиревшей водицей, Акимыч горестно отмахнулся:

И даже удочек не разматывай! Не трави душу. Не стало делов, Иваныч, не стало!

Вскоре не стало на Сейме и самого Акимыча, избыл его старый речной перевоз.

На берегу, в тростниковом шалаше, мне не раз доводилось коротать летние ночи. Тогда же выяснилось, что мы с Акимычем, оказывается, воевали в одной и той же горбатовской третьей армии, участвовали в «Багратионе», вместе ликвидировали Бобруйский, а затем и Минский котлы, брали одни и те же белорусские и польские города. И даже выбыли из войны в одном и том же месяце. Правда, госпиталя нам выпали разные: я попал в Серпухов, а он — в Углич.

Ранило Акимыча бескровно, но тяжело: дальнобойным фугасом завалило в окопе и контузило так, что и теперь, спустя десятилетия, разволновавшись, он внезапно утрачивал дар речи, язык его будто намертво заклинивало, и Акимыч, побледнев, умолкал, мучительно, вытаращенно глядя на собеседника и беспомощно вытянув губы трубочкой. Так длилось несколько минут, после чего он глубоко, шумно вздыхал, поднимая при этом острые, худые плечи, и холодный пот осыпал его измученное немотой и окаменелостью лицо. «Уж не помер ли?» — нехорошо сжалось во мне, когда я набрёл на обгорелые останки Акимычева шалаша.

Ан — нет! Прошлой осенью иду по селу, мимо новенькой белокирпичной школы, так ладно занявшей зеленый взгорок над Сеймом, гляжу. а навстречу — Акимыч! Торопко гукает кирзачами, картузик, телогреечка внапашку, на плече — лопата.

Здорово, друг сердечный! — раскинул я руки, преграждая ему путь.

Акимыч, бледный, с мучительно одеревеневшими губами, казалось, не признал меня вовсе. Видно, его что-то вывело из себя и, как всегда в таких случаях, намертво заклинило.

Ты куда пропал-то?! Не видно на реке. Акимыч вытянул губы трубочкой, силясь что-то сказать

Вместо ответа он повертел указательным пальцем у виска, мол, на это большого ума не надо.

Так ты где сейчас, не пойму?

Все еще не приходя в себя, Акимыч кивнул головой в сторону школы.

Ясно теперь. Сторожишь, садовничаешь. А с лопатой куда?

А-а? — вырвалось у него, и он досадливо сунул плечом, порываясь идти.

Мы пошли мимо школьной ограды по дороге, обсаженной старыми ивами, уже охваченными осенней позолотой. В природе было еще солнечно, тепло и даже празднично, как иногда бывает в начале погожего октября, когда доцветают последние звездочки цикория и еще шарят по запоздалым шапкам татарника черно-бархатные шмели. А воздух уже остер и крепок и дали ясны и открыты до беспредельности.

Прямо от школьной ограды, вернее, от проходящей мимо нее дороги, начиналась речная луговина, еще по-летнему зеленая, с белыми вкраплениями тысячелистника, гусиных перьев и каких-то луговых грибов. И только вблизи придорожных ив луг был усыпан палым листом, узким и длинным, похожим на нашу сеймскую рыбку-верховку. А из-за ограды тянуло влажной перекопанной землей и хмельной яблочной прелью. Где-то там, за молодыми яблонями, должно быть, на спортивной площадке, раздавались хлесткие шлепки по волейбольному мячу, иногда сопровождаемые всплесками торжествующих, одобрительных ребячьих вскриков, и эти молодые голоса под безоблачным сельским полднем тоже создавали ощущение праздничности и радости бытия.

Все это время Акимыч шел впереди меня молча и споро, лишь когда минули угол ограды, он остановился и сдавленно обронил:

В грязном придорожном кювете валялась кукла. Она лежала навзничь, раскинув руки и ноги. Большая и все еще миловидная лицом, с легкой, едва обозначенной улыбкой на припухлых по-детски губах. Но светлые шелковистые волосы на голове были местами обожжены, глаза выдавлены, а на месте носа зияла дыра. прожженная, должно быть, сигаретой. Кто-то сорвал с нее платье, а голубенькие трусики сдернул до самых башмаков, и то место, которое прежде закрывалось ими, тоже было истыкано сигаретой.

Кто ж их знает. — не сразу ответил Акимыч, все еще сокрушенно глядя на куклу, над которой кто-то так цинично и жестоко глумился. — Нынче трудно на кого думать. Многие притерпелись к худу и не видят, как сами худое творят. А от них дети того набираются. С куклой это не первый случай. Езжу я и в район, и в область и вижу: то тут, то там — под забором ли, в мусорной куче — выброшенные куклы валяются. Которые целиком прямо, в платье, с бантом в волосах, а бывает, — без головы или: без обеих ног. Так мне нехорошо видеть это! Аж сердце комом: сожмется. Может, со мной с войны такое. На всю жизнь; нагляделся я человечины. Вроде и понимаешь: кукла. Да, ведь облик-то человеческий. Иную так сделают, что и от живого дитя не отличишь. И плачет по-людски. И когда это подобие валяется растерзанное у дороги — не могу видеть. Колотит меня всего. А люди идут мимо — каждый по своим делам, — и ничего. Проходят парочки, за руки держатся, про любовь говорят, о детках мечтают. Везут малышей в колясках — бровью не поведут. Детишки бегают — привыкают к такому святотатству. Вот и тут: сколько мимо прошло учеников! Утром — в школу, вечером — из школы. А главное — учителя: они ведь тоже мимо проходят. Вот чего не понимаю. Как же так?! Чему же ты научишь, какой красоте, какому добру, если ты слеп, душа твоя глуха. Эх.

Акимыч вдруг побледнел, лицо напряглось той страшной его окаменелостью, а губы сами собой вытянулись трубочкой, будто в них застряло и застыло что-то невысказанное.

Я уже знал, что Акимыча опять «заклинило» и заговорит он теперь нескоро.

Он сутуло, согбенно перешагнул кювет и там, на пустыре, за поворотом школьной ограды, возле большого лопуха с листьями, похожими на слоновые уши, принялся копать яму, предварительно наметив лопатой ее продолговатые контуры. Ростом кукла была не более метра, но Акимыч рыл старательно и глубоко, как настоящую могилку, зарывшись по самый пояс. Обровняв стенку, он все так же молча и отрешенно сходил к стожку на выгоне, принес охапку сена и выстлал им днище ямы. Потом поправил на кукле трусишки, сложил ее руки вдоль туловища и так опустил в сырую глубину ямы. Сверху прикрыл ее остатками сена и лишь после этого снова взялся за лопату.

И вдруг он шумно вздохнул, будто вынырнул из какой-то глубины, и проговорил с болью:

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2015

У каждого рыболова есть на реке любимый уголок. Здесь он строит себе приваду. Забивает в дно реки у берега полукругом колья, оплетает их лозой, а пустоту внутри засыпает землей. Получается что-то вроде маленького полуострова. Особенно когда рыбак обложит приваду зеленым дерном, а забитые колья пустят молодые побеги.

Читайте также:  Недорогие но хорошие капли в нос для детей

Тут же, в трех-четырех шагах, на берегу сооружают укрытие от дождя – шалаш или землянку. Иные устраивают себе жилище с нарами, маленьким оконцем, с керосиновым фонариком под потолком. Здесь и проводят рыболовы свой отпуск.

Этим летом я не строил себе привады, а пользовался старой, хорошо обжитой, которую уступил мне товарищ на время отпуска. Ночь мы прорыбачили вместе. А наутро мой друг стал собираться к поезду. Укладывая рюкзак, он давал мне последние наставления:

– Не забывай о прикорме. Не будешь подкармливать рыбу – уйдет она. Потому и привадой называют, что к ней рыбу приваживают. На рассвете подсыпай жмышку. Он у меня в мешочке над нарами. Керосин для фонаря найдешь в погребе за шалашом. Молоко я брал у мельничихи. Вот тебе ключ от лодки. Ну, кажется, все. Ни хвоста, ни чешуи!

Он вскинул на плечи рюкзак, поправил сбитую лямкой кепку и вдруг взял меня за рукав:

– Да, чуть не забыл. Тут по соседству зимородок живет. Гнездо у него в обрыве, вон под тем кустом. Так ты, тово… Не обижай. Пока я рыбачил, привык ко мне. До того осмелел, что на удочки стал садиться. Дружно жили. Да и сам понимаешь: одному тут скучновато. И тебе он верным напарником в рыбалке будет. Мы с ним уже третий сезон знакомство ведем.

Я тепло пожал руку товарищу и пообещал продолжить дружбу с зимородком.

«А каков он, зимородок-то? – подумал я, когда приятель был уже далеко. – Как я его узнаю?» Я когда-то читал про эту птичку, но описания не запомнил, а живой видеть не приходилось. Расспросить же друга, как она выглядит, не догадался.

Но вскоре она сама объявилась. Я сидел у шалаша. Утренний клев окончился. Поплавки недвижно белели среди темно-зеленых лопухов кувшинок. Иногда разыгравшаяся мальва задевала поплавки, они вздрагивали, заставляли меня насторожиться. Но вскоре я понял, в чем дело, и совсем перестал следить за удочками. Наступал знойный полдень – время отдыха и для рыбы, и для рыболовов.

Вдруг над прибрежными зарослями осоки, часто-часто махая крылышками, промелькнула крупная яркая бабочка. В то же мгновение бабочка опустилась на крайнее мое удилище, сложила крылья и оказалась… птичкой. Тонкий кончик удилища закачался под ней, подбрасывая птичку вверх и вниз, заставляя ее то вздрагивать крылышками, то растопыривать хвостик. И точно такая же птичка, отраженная в воде, то летела навстречу, то вновь падала в синеву опрокинутого неба.

Я затаился и стал разглядывать незнакомку. Она была удивительно красива. Оливково-оранжевая грудка, темные, в светлых пестринках крылья и яркая, небесного цвета спинка, настолько яркая, что во время полета она блестела совершенно так же, как переливается на изгибах освещенный солнцем изумрудно-голубой атлас. Неудивительно, что я принял птичку за диковинную бабочку.

Но пышный наряд не шел к ее лицу. В ее облике было что-то скорбное, печальное. Вот удочка перестала качаться. Птичка замерла на ней неподвижным комочком. Она зябко втянула в плечи голову и опустила на зоб длинный клюв. Короткий, едва выступавший из-под крыльев хвост тоже придавал ей какой-то сиротливый облик. Сколько я ни следил за ней, она ни разу не пошевелилась, не издала ни единого звука. И все смотрела и смотрела на струившиеся под ней темные воды реки. Казалось, она уронила что-то на дно и теперь, опечаленная, летает над рекой и разыскивает свою потерю.

И у меня стала складываться сказка про красавицу-царевну. О том, как ее заколдовала злая баба-яга и превратила в птичку-зимородка. Одежда на птичке так и осталась царская: из золотой парчи и голубого атласа. А печальна царевна-птица оттого, что баба-яга забросила в реку серебряный ключик, которым отмыкается кованый сундук. В сундуке на самом дне лежит волшебное слово. Овладев этим словом, царевна-птичка снова станет царевной-девушкой. Вот и летает она над рекой, грустная и скорбная, ищет и никак не может отыскать заветный ключик.

Посидела, посидела моя царевна на удочке, тоненько пискнула, будто всхлипнула, да и полетела вдоль берега, часто махая крылышками.

Очень понравилась мне птичка. Обидеть такую рука не поднимается. Не зря, выходит, предупреждал меня товарищ.

Зимородок прилетал каждый день. Он, видно, и не заметил, что на привале появился новый хозяин. И какое ему было до нас дело? Не трогаем, не пугаем – и на этом спасибо. А я к нему прямо-таки привык. Иной раз почему-то не навестит, и уже скучаешь. На пустынной реке, когда живешь так невылазно, каждому живому существу рад.

Как-то прилетела моя пичужка на приваду, как и прежде, уселась на удочку и стала думать свою думу горькую. Да вдруг как бухнется в воду! Только брызги во все стороны полетели. Я даже вздрогнул от неожиданности. А она тут же взлетела, сверкнув чем-то серебряным в клюве. Будто это и был тот самый ключик, который она так долго искала.

Но оказалось, моя сказка на этом не окончилась. Зимородок прилетал и прилетал и все был так же молчалив и невесел. Изредка он нырял в воду, но вместо заветного ключика попадались мелкие рыбешки. Он уносил их в свою глубокую нору-темницу, вырытую в обрыве.

Приближался конец моего отпуска. По утрам над рекой больше не летали веселые ласточки-береговушки. Они уже покинули родную реку и тронулись в далекий и трудный путь.

Я сидел у шалаша, греясь на солнце после едкого утреннего тумана. Вдруг по моим ногам скользнула чья-то тень. Я вскинул голову и увидел ястреба. Хищник стремительно мчался к реке, прижав к бокам свои сильные крылья. В тот же миг над камышами быстро-быстро замахал крылышками зимородок.

– Ну зачем же ты летишь, дурачишка! – вырвалось у меня. – От такого разбойника на крыльях не спасешься. Прячься скорей в кусты!

Я вложил в рот пальцы и засвистел что было мочи. Но, увлеченный преследованием, ястреб не обратил на меня внимания. Слишком верна была добыча, чтобы отказаться от погони. Ястреб уже вытянул вперед голенастые ноги, распустил веером хвост, чтобы затормозить стремительный разлет и не промахнуться… Злая колдунья послала на мою царевну смерть в облике пернатого разбойника. Вот какой трагический конец у моей сказки.

Я видел, как в воздухе мелькнули в молниеносном ударе когтистые лапы хищника. Но буквально на секунду раньше зимородок голубой стрелой вонзился в воду. На тихой предвечерней воде заходили круговые волны, удивившие одураченного ястреба.

Я собирался домой. Отвел лодку к мельнице для присмотра, уложил в заплечный мешок вещи, смотал удочки. А вместо той, на которой любил сидеть зимородок, воткнул длинную ветку лозы. Под вечер как ни в чем не бывало прилетела моя печальная царевна и доверчиво уселась на хворостину.

– А я вот ухожу домой, – сказал я вслух, завязывая рюкзак. – Поеду в город, на работу. Что ты будешь одна делать? Смотри, ястребу на глаза больше не попадайся. Полетят твои оранжевые и голубые перышки над рекой. И никто про то не узнает.

Зимородок, нахохленный, недвижно сидел на лозинке. На фоне полыхающего заката отчетливо вырисовывалась сиротливая фигурка птички. Казалось, она внимательно слушала мои слова.

Я снял кепку, помахал моей царевне и от всей души пожелал отыскать серебряный ключик.

Тетя Оля заглянула в мою комнату, опять застала за бумагами и, повысив голос, повелительно сказала:

– Будет писать-то! Поди проветрись, клумбу помоги разделать. – Тетя Оля достала из чулана берестяной короб. Пока я с удовольствием разминал спину, взбивая граблями влажную землю, она, присев на завалинку и высыпав себе на колени пакетики и узелки с цветочными семенами, разложила их по сортам.

– Ольга Петровна, а что это, – замечаю я, – не сеете вы на клумбах маков?

Текущая страница: 1 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2015

У каждого рыболова есть на реке любимый уголок. Здесь он строит себе приваду. Забивает в дно реки у берега полукругом колья, оплетает их лозой, а пустоту внутри засыпает землей. Получается что-то вроде маленького полуострова. Особенно когда рыбак обложит приваду зеленым дерном, а забитые колья пустят молодые побеги.

Тут же, в трех-четырех шагах, на берегу сооружают укрытие от дождя – шалаш или землянку. Иные устраивают себе жилище с нарами, маленьким оконцем, с керосиновым фонариком под потолком. Здесь и проводят рыболовы свой отпуск.

Этим летом я не строил себе привады, а пользовался старой, хорошо обжитой, которую уступил мне товарищ на время отпуска. Ночь мы прорыбачили вместе. А наутро мой друг стал собираться к поезду. Укладывая рюкзак, он давал мне последние наставления:

– Не забывай о прикорме. Не будешь подкармливать рыбу – уйдет она. Потому и привадой называют, что к ней рыбу приваживают. На рассвете подсыпай жмышку. Он у меня в мешочке над нарами. Керосин для фонаря найдешь в погребе за шалашом. Молоко я брал у мельничихи. Вот тебе ключ от лодки. Ну, кажется, все. Ни хвоста, ни чешуи!

Он вскинул на плечи рюкзак, поправил сбитую лямкой кепку и вдруг взял меня за рукав:

– Да, чуть не забыл. Тут по соседству зимородок живет. Гнездо у него в обрыве, вон под тем кустом. Так ты, тово… Не обижай. Пока я рыбачил, привык ко мне. До того осмелел, что на удочки стал садиться. Дружно жили. Да и сам понимаешь: одному тут скучновато. И тебе он верным напарником в рыбалке будет. Мы с ним уже третий сезон знакомство ведем.

Я тепло пожал руку товарищу и пообещал продолжить дружбу с зимородком.

«А каков он, зимородок-то? – подумал я, когда приятель был уже далеко. – Как я его узнаю?» Я когда-то читал про эту птичку, но описания не запомнил, а живой видеть не приходилось. Расспросить же друга, как она выглядит, не догадался.

Но вскоре она сама объявилась. Я сидел у шалаша. Утренний клев окончился. Поплавки недвижно белели среди темно-зеленых лопухов кувшинок. Иногда разыгравшаяся мальва задевала поплавки, они вздрагивали, заставляли меня насторожиться. Но вскоре я понял, в чем дело, и совсем перестал следить за удочками. Наступал знойный полдень – время отдыха и для рыбы, и для рыболовов.

Вдруг над прибрежными зарослями осоки, часто-часто махая крылышками, промелькнула крупная яркая бабочка. В то же мгновение бабочка опустилась на крайнее мое удилище, сложила крылья и оказалась… птичкой. Тонкий кончик удилища закачался под ней, подбрасывая птичку вверх и вниз, заставляя ее то вздрагивать крылышками, то растопыривать хвостик. И точно такая же птичка, отраженная в воде, то летела навстречу, то вновь падала в синеву опрокинутого неба.

Я затаился и стал разглядывать незнакомку. Она была удивительно красива. Оливково-оранжевая грудка, темные, в светлых пестринках крылья и яркая, небесного цвета спинка, настолько яркая, что во время полета она блестела совершенно так же, как переливается на изгибах освещенный солнцем изумрудно-голубой атлас. Неудивительно, что я принял птичку за диковинную бабочку.

Но пышный наряд не шел к ее лицу. В ее облике было что-то скорбное, печальное. Вот удочка перестала качаться. Птичка замерла на ней неподвижным комочком. Она зябко втянула в плечи голову и опустила на зоб длинный клюв. Короткий, едва выступавший из-под крыльев хвост тоже придавал ей какой-то сиротливый облик. Сколько я ни следил за ней, она ни разу не пошевелилась, не издала ни единого звука. И все смотрела и смотрела на струившиеся под ней темные воды реки. Казалось, она уронила что-то на дно и теперь, опечаленная, летает над рекой и разыскивает свою потерю.

И у меня стала складываться сказка про красавицу-царевну. О том, как ее заколдовала злая баба-яга и превратила в птичку-зимородка. Одежда на птичке так и осталась царская: из золотой парчи и голубого атласа. А печальна царевна-птица оттого, что баба-яга забросила в реку серебряный ключик, которым отмыкается кованый сундук. В сундуке на самом дне лежит волшебное слово. Овладев этим словом, царевна-птичка снова станет царевной-девушкой. Вот и летает она над рекой, грустная и скорбная, ищет и никак не может отыскать заветный ключик.

Посидела, посидела моя царевна на удочке, тоненько пискнула, будто всхлипнула, да и полетела вдоль берега, часто махая крылышками.

Очень понравилась мне птичка. Обидеть такую рука не поднимается. Не зря, выходит, предупреждал меня товарищ.

Зимородок прилетал каждый день. Он, видно, и не заметил, что на привале появился новый хозяин. И какое ему было до нас дело? Не трогаем, не пугаем – и на этом спасибо. А я к нему прямо-таки привык. Иной раз почему-то не навестит, и уже скучаешь. На пустынной реке, когда живешь так невылазно, каждому живому существу рад.

Как-то прилетела моя пичужка на приваду, как и прежде, уселась на удочку и стала думать свою думу горькую. Да вдруг как бухнется в воду! Только брызги во все стороны полетели. Я даже вздрогнул от неожиданности. А она тут же взлетела, сверкнув чем-то серебряным в клюве. Будто это и был тот самый ключик, который она так долго искала.

Но оказалось, моя сказка на этом не окончилась. Зимородок прилетал и прилетал и все был так же молчалив и невесел. Изредка он нырял в воду, но вместо заветного ключика попадались мелкие рыбешки. Он уносил их в свою глубокую нору-темницу, вырытую в обрыве.

Приближался конец моего отпуска. По утрам над рекой больше не летали веселые ласточки-береговушки. Они уже покинули родную реку и тронулись в далекий и трудный путь.

Я сидел у шалаша, греясь на солнце после едкого утреннего тумана. Вдруг по моим ногам скользнула чья-то тень. Я вскинул голову и увидел ястреба. Хищник стремительно мчался к реке, прижав к бокам свои сильные крылья. В тот же миг над камышами быстро-быстро замахал крылышками зимородок.

– Ну зачем же ты летишь, дурачишка! – вырвалось у меня. – От такого разбойника на крыльях не спасешься. Прячься скорей в кусты!

Я вложил в рот пальцы и засвистел что было мочи. Но, увлеченный преследованием, ястреб не обратил на меня внимания. Слишком верна была добыча, чтобы отказаться от погони. Ястреб уже вытянул вперед голенастые ноги, распустил веером хвост, чтобы затормозить стремительный разлет и не промахнуться… Злая колдунья послала на мою царевну смерть в облике пернатого разбойника. Вот какой трагический конец у моей сказки.

Я видел, как в воздухе мелькнули в молниеносном ударе когтистые лапы хищника. Но буквально на секунду раньше зимородок голубой стрелой вонзился в воду. На тихой предвечерней воде заходили круговые волны, удивившие одураченного ястреба.

Я собирался домой. Отвел лодку к мельнице для присмотра, уложил в заплечный мешок вещи, смотал удочки. А вместо той, на которой любил сидеть зимородок, воткнул длинную ветку лозы. Под вечер как ни в чем не бывало прилетела моя печальная царевна и доверчиво уселась на хворостину.

– А я вот ухожу домой, – сказал я вслух, завязывая рюкзак. – Поеду в город, на работу. Что ты будешь одна делать? Смотри, ястребу на глаза больше не попадайся. Полетят твои оранжевые и голубые перышки над рекой. И никто про то не узнает.

Зимородок, нахохленный, недвижно сидел на лозинке. На фоне полыхающего заката отчетливо вырисовывалась сиротливая фигурка птички. Казалось, она внимательно слушала мои слова.

Я снял кепку, помахал моей царевне и от всей души пожелал отыскать серебряный ключик.

Тетя Оля заглянула в мою комнату, опять застала за бумагами и, повысив голос, повелительно сказала:

– Будет писать-то! Поди проветрись, клумбу помоги разделать. – Тетя Оля достала из чулана берестяной короб. Пока я с удовольствием разминал спину, взбивая граблями влажную землю, она, присев на завалинку и высыпав себе на колени пакетики и узелки с цветочными семенами, разложила их по сортам.

– Ольга Петровна, а что это, – замечаю я, – не сеете вы на клумбах маков?

– Ну, какой из мака цвет! – убежденно ответила она. – Это овощ. Его на грядках вместе с луком и огурцами сеют.

– Что вы! – рассмеялся я. – Еще в какой-то старинной песенке поется:

А лоб у нее, точно мрамор, бел,
А щеки горят, будто маков цвет.

– Цветом он всего два дня бывает, – упорствовала Ольга Петровна. – Для клумбы это никак не подходит, пыхнул – и сразу сгорел. А потом все лето торчит эта самая колотушка, только вид портит.

Но я все-таки сыпанул тайком щепотку мака на самую середину клумбы. Через несколько дней она зазеленела.

– Ты маков посеял? – подступилась ко мне тетя Оля. – Ах озорник ты этакий! Так уж и быть, тройку оставила, тебя пожалела. Остальные все выполола.

Неожиданно я уехал по делам и вернулся только через две недели. После жаркой, утомительной дороги было приятно войти в тихий старенький домик тети Оли. От свежевымытого пола тянуло прохладой. Разросшийся под окном жасминовый куст ронял на письменный стол кружевную тень.

– Квасу налить? – предложила она, сочувственно оглядев меня, потного и усталого. – Алеша очень любил квас. Бывало, сам по бутылкам разливал и запечатывал.

Когда я снимал эту комнату, Ольга Петровна, подняв глаза на портрет юноши в летной форме, что висит над письменным столом, спросила:

– Это мой сын Алексей. И комната была его. Ну, ты располагайся, живи на здоровье…

Подавая мне тяжелую медную кружку с квасом, тетя Оля сказала:

– А маки твои поднялись, уже бутоны выбросили.

Я вышел посмотреть на цветы. Клумба стала неузнаваемой. По самому краю расстилался коврик, который своим густым покровом с разбросанными по нему цветами очень напоминал настоящий ковер. Потом клумбу опоясывала лента маттиол – скромных ночных цветков, привлекающих к себе не яркостью, а нежно-горьковатым ароматом, похожим на запах ванили. Пестрели куртинки желто-фиолетовых анютиных глазок, раскачивались на тонких ножках пурпурно-бархатные шляпки парижских красавиц. Было много и других знакомых и незнакомых цветов. А в центре клумбы, над всей этой цветочной пестротой, поднялись мои маки, выбросив навстречу солнцу три тугих, тяжелых бутона. Распустились они на другой день.

Тетя Оля вышла поливать клумбу, но тотчас вернулась, громыхая пустой лейкой.

Издали маки походили на зажженные факелы с живыми, весело полыхающими на ветру языками пламени. Легкий ветер чуть колыхал, а солнце пронизывало светом полупрозрачные алые лепестки, отчего маки то вспыхивали трепетно-ярким огнем, то наливались густым багрянцем. Казалось, что стоит только прикоснуться – сразу опалят!

Маки слепили своей озорной, обжигающей яркостью, и рядом с ними померкли, потускнели все эти парижские красавицы, львиные зевы и прочая цветочная аристократия.

Два дня буйно пламенели маки. И на исходе вторых суток вдруг осыпались и погасли. И сразу на пышной клумбе без них стало пусто. Я поднял с земли еще совсем свежий, в капельках росы, лепесток и расправил его на ладони.

– Вот и все, – сказал я громко, с чувством еще неостывшего восхищения.

– Да, сгорел… – вздохнула, словно по живому существу, тетя Оля. – А я как-то раньше без внимания к маку-то этому. Короткая у него жизнь. Зато без оглядки, в полную силу прожита. И у людей так бывает…

Читайте также:  Не дышит нос что делать в домашних условиях что

Тетя Оля, как-то сгорбившись, вдруг заторопилась в дом.

Мне уже рассказывали о ее сыне. Алексей погиб, спикировав на своем крошечном «ястребке» на спину тяжелого фашистского бомбардировщика.

Я теперь живу в другом конце города и изредка заезжаю к тете Оле. Недавно я снова побывал у нее. Мы сидели за летним столиком, пили чай, делились новостями. А рядом на клумбе полыхал большой костер маков. Одни осыпались, роняя на землю лепестки, точно искры, другие только раскрывали свои огненные языки. А снизу, из влажной, полной жизненной силы земли, подымались все новые и новые туго свернутые бутоны, чтобы не дать погаснуть живому огню.

Лето умчалось как-то внезапно, будто спугнутая птица. Ночью тревожно зашумел сад, заскрипела под окном старая дуплистая черемуха.

Косой шквальный дождь хлестал в стекла, глухо барабанил по крыше, и булькала и захлебывалась водосточная труба. Рассвет нехотя просочился сквозь серое, без единой кровинки небо. Черемуха почти совсем облетела за ночь и густо насорила листьями на веранде.

Тетя Оля срезала в саду последние георгины. Перебирая мокрые, дышащие влажной свежестью цветы, она сказала:

И странно было видеть эти цветы в полумраке комнаты с заплаканными окнами.

Я надеялся, что внезапно подкравшееся ненастье долго не задержится. Холодам, по сути дела, рановато. Ведь впереди еще бабье лето – одна-две недели тихих солнечных дней с серебром летящей паутины, с ароматом поздних антоновок и предпоследними грибами.

Но погода все не налаживалась. Дожди сменились ветрами. И ползли и накатывались бесконечные вереницы туч. Сад медленно увядал, осыпался, так и не запылав яркими осенними красками.

За ненастьем как-то незаметно истаял день. Уже в четвертом часу тетя Оля зажигала лампу. Кутаясь в козий платок, она вносила самовар, и мы от нечего делать принимались за долгое чаепитие. Потом она шинковала для засолки капусту, а я садился за работу или, если попадалось что интересное, читал вслух.

– А грибков-то нынче не запасли, – сказала тетя Оля. – Поди, теперь уж и совсем отошли. Разве только опята…

И верно, шла последняя неделя октября, все такая же сумрачная и нерадостная. Где-то стороной прошло золотое бабье лето. Уж не было никакой надежды на теплые деньки. Того и жди, завьюжит. Какие уж теперь грибы!

А на другой день я проснулся от ощущения какого-то праздника в самом себе. Я открыл глаза и ахнул от изумления. Маленькая, до того сумрачная комнатка была полна радостного света. На подоконнике, пронизанная солнечными лучами, молодо и свежо зеленела герань.

Я выглянул в окно. Крыша на сарае серебрилась изморозью. Белый искрящийся налет быстро подтаивал, и с карниза падала веселая, бойкая капель. Сквозь тонкую сетку голых ветвей черемухи безмятежно голубело начисто вымытое небо.

Мне не терпелось поскорее выбраться из дому. Я попросил у тети Оли небольшой грибной кузовок, перекинул через плечо двустволку и зашагал в лес.

Последний раз я был в лесу, когда он стоял еще совсем зеленый, полный беспечного птичьего гомона. А сейчас он весь как-то притих и посуровел. Ветры обнажили деревья, далеко вокруг развеяли листву, и стоит лес странно пустой и прозрачный.

Только дуб, что одиноко высился на самом краю леса, не сбросил своей листвы. Она лишь побурела, закучерявилась, опаленная дыханием осени. Дуб стоял, как былинный ратник, суровый и могучий. В него когда-то ударила молния, осушила вершину, и теперь над его тяжелой, выкованной из бронзы кроной торчал обломанный сук, словно грозное оружие, поднятое для новой схватки.

Я углубился в лес, вырезал палку с вилочкой на конце и принялся разыскивать грибные места.

Найти грибы в пестрой мозаике из опавших листьев – дело нелегкое. Да и есть ли они в такую позднюю пору? Я долго бродил по гулкому, опустевшему лесу, ворошил под кустами рогатинкой, радостно протягивал руку к показавшейся красноватой грибной шапочке, но она тотчас таинственно исчезала, а вместо нее лишь краснели осиновые листья. На дне моего кузовка перекатывались всего три-четыре поздние сыроежки с темно-лиловыми широкополыми шляпками.

Только к полудню я набрел на старую порубку, заросшую травами и древесной порослью, среди которой то здесь, то там чернели пни. На одном из них я обнаружил веселую семейку рыжих тонконогих опят. Они толпились между двух узловатых корневищ, совсем как озорные ребятишки, выбежавшие погреться на завалинке. Я осторожно срезал их все сразу, не разъединяя, и положил в кузовок. Потом нашел еще такой же счастливый пень, еще, и вскоре пожалел, что не взял с собой корзины попросторней. Ну что ж, и это неплохой подарок для моей доброй старушки. То-то будет рада!

Я присел на пень, снял кепку, подставив голову теплу и свету, и набил свою трубочку. Экий выдался славный денек! Теплынь, тишина. И не подумаешь, что по этому голубому небу с высоко плывущими перьями прозрачных облачков только вчера ползли косматые серые тучи. Совсем как летом.

Вон с березового пня слетела бабочка, темно-вишневая, со светлой каемкой на крыльях. Это траурница. Она выползла из своего укрытия на солнце и грелась на теплом срезе дерева. А теперь, отогревшись, неловко, скачущим полетом запорхала над поляной. И совсем не удивительно было слышать, как где-то в траве стал настраивать свою скрипочку кузнечик.

Вот ведь как бывает в природе: уж и октябрь на исходе – глухая пора дождей, – и совсем где-то рядом затаилась зима, – и вдруг на границе нескончаемых осенних дождей и зимней вьюги затерялся такой светлый, праздничный денек! Будто лето, поспешно улетая, случайно обронило одну из своих светлых страничек. И вся эта поляна, окаймленная молчаливым, обнаженным лесом, выглядит совсем по-летнему. Здесь столько еще зелени! И даже есть цветы. Я нагнулся и выпутал из травы жестковатую кисточку душицы, усыпанную нежно-лиловыми венчиками.

А потом, возвращаясь домой, я собрал еще несколько разных цветков и связал из них маленький букетик. Здесь были и ярко-синие звездочки дикого цикория, и белые крестики ярутки, и даже нежная веточка полевой фиалки – драгоценности, оброненные улетевшим летом.

Через апрельские поля и перелески, тронутые первой вешней зеленью, напрямик к горизонту уходили опорные мачты высоковольтки.

Рядом, постепенно забирая вправо, проселочной дорогой шагал Шуруп – конопатый, курносый парнишка, каких пачками выпускают ремесленные училища и всевозможные школы ФЗО. Зимний форменный бушлат нараспашку, в руке старенькая шапка-ушанка, подбитая загадочным сизо-голубым зверем. На ногах Шурупа обыкновенные рабочие ботинки с железными заклепками по бокам. В таких чечетку выколачивать, конечно, трудновато, но топать по ненакатанному проселку даже очень ловко, особенно если хорошенько расшагаться.

Шуруп нес шапку-ушанку за одно ухо, как носят мальчишки подстреленную ворону, и шлепал ею по штанине при каждом шаге. Белобрысый чуб его уже давно обсох на ветерке и теперь топорщился на голове без всякого порядка.

Денек с самого утра солнечный, веселый. Час от часу наливаются зеленью еще вчера бурые луговины и обочины, дрожит светлый парок над черной, распаханной землей, а по всему небу – то где-то под белыми мазками облаков, то совсем близко, над самым ухом, – звенят, заливаются жаворонки, а глянешь вверх – тут же зажмуришься от безудержного потока лучей и не увидишь никакого жаворонка, будто это не они поют, а сам небосвод звенит от весеннего тепла и света.

Идет Шуруп, помахивает шапкой, поддает ботинком все, что можно нафутболить, – сухой ком земли или старую консервную банку, останавливается на мостках через речушки, смотрит, как малявки гоняются за плевком, хорошее настроение у Шурупа!

За неделю до майских праздников их бригада высоковольтников закончила тянуть линию на своем участке, и Фролов, начальник участка, отпустил Шурупа домой на целых пять суток. «Вот тебе, – говорит, – два дня майских, один выходной и два дня от меня лично. За то, что в дело вникаешь».

Правда, Шуруп числится в бригаде даже и не монтажником, а всего только стажером. Но это по приказу, а если так, то никакой разницы нет. Дождь или там завируха какая, разрядов не признает – чихвостит всех без разбору. Да и спал в одном вагончике, и ели из одного котла. Какой может быть разговор? А если показать руки, так у Шурупа они что ни на есть рабочие: не с водянками, какие бывают у школьников от первой грядки, а с настоящими мозолями, обтянутыми желтой, зароговевшей кожей, такой твердой, что даже ногтем не уколупнешь. Сожмет Шуруп пальцы, и сразу внутри кулака чувствуется эта мозолистая жесткость, от которой рука тяжела, будто железная, и молоток в ней сидит как влитой.

«А все-таки здорово получилось! – думал Шуруп, хозяйственно посматривая на высоковольтку. – Даже красиво!»

Всю дорогу Шуруп ощущал, как в грудь ему упирался бумажный комок – пачка свернутых пополам трешек, вложенная в боковой карман бушлата. Это его первая получка за полтора месяца работы на линии. Шуруп вгорячах даже и не посчитал, сколько там. Удержали подоходный, какие-то там холостяцкие, за харчи вычли (продукты привозят прямо на линию), пятерку одолжил лебедчику Ваньке Шелябову, и все равно осталась целая куча. По молодости Шуруп еще не умел вести хозяйственный счет деньгам, и потому ему неважно, сколько лежало этих самых трешек в кармане. Куда было важнее сознавать, что они наконец есть и что он заработал их собственными руками.

«Надо купить матери подарок к празднику, – размышлял Шуруп. – Приеду в город – сразу домой не пойду, а сперва похожу по магазинам. Чтоб домой прямо с подарком. Только что купить? Конфет коробку? Каких-нибудь подороже. Чтоб лентой были перевязаны. Да разве она съест сама? Возьмет штучку-две, а остальные отдаст Витьке. А тому только подавай: в один раз все съест, как картошку, а коробку ножницами изрежет. Может быть, сумочку? Та, черная, совсем износилась, уже два раза чинили замок. Или платье. Красивое, c цветами. Вот будет рада!» Шурупу было приятно мысленно одевать мать во все новое: он представил, как мать, волнуясь, розовея лицом, будет примерять подарки перед зеркалом, и от этих мысленных картин проникался к самому себе чувством честно заслуженного уважения. «Носи, мать, на здоровье, – скажет он. – Заработаю еще – лучше куплю».

На вокзал Шуруп пришел задолго до поезда. Старая Засека оказалась пустяковой, неказистой станцией: несколько товарных вагонов в тупике, два или три приземистых склада с крышами, заляпанными смолой, какие-то бревна под откосом. Но поезд здесь почему-то останавливался. Стоял недолго, не более двух минут, казалось, только за тем, чтобы перед крутым изволоком дать паровозу глотнуть свежего воздуха в его прокуренные легкие.

Шуруп купил билет, прочитал расписание и всякие плакаты, с интересом потолкался в буфете, приценяясь к разной еде, разложенной на тарелках. Выбрал бутерброд с темными, сухими пятаками колбасы, прогнутыми, как медные биты, потом, подумав, попросил нацедить кружку пива, – все-таки с получки!

Сразу за Старой Засекой – жидкий дубовый лесок. До поезда было минут сорок. Посидев на солнышке на перроне, Шуруп побрел к лесу. Рощица стояла высокая и светлая, в крепком настое талой земли и ясной солнечной тишины. Звонко, ошалев от тепла и света, от сини неба и собственного бытия, цвикала синица-кузя. Шуруп походил по кучерявым дубовым листьям, хитрым свистом через оттопыренную губу подразнил кузю, ножом ковырнул у комля молодую березку и, прислонившись к стволу, терпеливо дожидался набегавшую капельку в подрезе, чтобы слизнуть ее языком. Потом глянул себе под ноги и радостно удивился: вся поляна была усыпана подснежниками – голубые блестки на буром ковре прошлогодних листьев.

Ползая на коленях, Шуруп вдруг услышал паровозный гудок: пассажирский поезд подходил к Старой Засеке. Уже на бегу к вокзалу Шуруп сообразил, что не успеет, и, круто повернув, побежал к выходной стрелке. Едва он скатился по откосу глубокой выемки, как мимо поплыли длинные зеленые вагоны.

Шуруп побежал вдоль состава. Тяжелые рабочие башмаки грузно увязали в ракушечнике. Правой рукой он успел ухватиться за поручень последнего, двенадцатого, вагона, из открытой двери которого ему что-то кричала проводница. Он изо всех сил побежал рядом с подножкой, не зная, что ему делать с подснежниками, которые мешали ему вцепиться в вагон обеими руками. Проводница больно колотила по руке свернутыми флажками, но Шуруп не выпустил поручня. Он бросил букетик в дверь, подпрыгнул и, согнувшись баранкой, повис на подножке. Рука проводницы вцепилась в воротник Шурупова бушлата, и он на четвереньках влетел в тамбур.

– Куда тебя, окаянного, несет? – Проводница в сердцах дала Шурупу подзатыльник.

Шуруп стал на ноги. Испарина мелкими бусинками осыпала редкий пушок на его верхней губе. Он снял шапку и вытер ею лицо. Из шапки шибануло распаренными волосами.

– Аж сердце захолонуло… – перевела дух проводница, толстая пожилая тетка, с трудом обтянутая черным казенным платьем. – Погляди: где тебя носило?

Шуруп посмотрел на ботинки. Они были облеплены вязкой лесной грязью.

– Весна! – улыбнулся Шуруп, уловив незлобивые нотки в ворчании проводницы.

– То-то – весна… С такими ногами в вагон не пущу.

Проводница ушла, и Шуруп, присев на корточки, принялся собирать цветы. Непослушными пальцами, все еще дрожавшими от гулких толчков сердца, он брал с пола нежные зеленоватые стебли с голубыми колокольцами и складывал в шапку.

Из двери высунулась проводница, бросила Шурупу веник.

– Руку больно нахлестала флажками?

Кисть правой руки тупо ныла, но Шуруп не сознался.

– Надо было ногой, каблуком. Сразу бы отцепился. С вами, сорваньем, иначе и нельзя. Долго ли до греха! А ну, покажи цветы-то. Я уж и забыла, какие они, подснежники.

Она запустила пухлую красную руку в Шурупову ушанку и бережно, будто новорожденного цыпленка-пуховичка, выгребла и положила на ладонь горстку подснежников.

– Ишь ты какие! Голубоглазые… Лесом пахнут! – по-девичьи обрадовалась старая проводница. – Что ж ты их в шапку-то складываешь? Пойдем, стаканчик дам.

Шуруп прошел в вагон, выбрал себе место за свободным столиком в проходе, поставил стакан с подснежниками, огляделся. После свежего лесного воздуха в вагоне было жарко, как в бане. Сквозь двойные, плохо протертые стекла в упор било неистовое апрельское солнце. Недвижно-пыльный столб света пролег через купе, резко высвечивая многослойную корявую охру полок. В этой духоте, будто шмель, запутавшийся в паутине, зудел репродуктор поездного радио.

Шуруп снял бушлат, запихнул шапку в рукав и пристроил одежку на крючке под верхней боковой полкой, на которой, свернувшись калачиком, спал какой-то паренек в черной спецовке, наверное, тоже из ихнего брата фэзэушников. За столиком у противоположного окна под тяжелый, засосный храп, долетавший с верхней полки, закусывали две женщины – старая и помоложе. Спавший мужчина лежал навзничь, натянув на голову обшитый сукном овчинный полушубок, из-под которого, свисая над проходом, торчали две босые мясистые ступни.

Старушка, сидевшая с правой стороны столика, нарезала на промасленной газете селедку, клала кусочки в рот и, погоняв языком по пустому беззубому рту, с бульканьем проглатывала, по-куриному вытягивая худую, жилистую шею. Несмотря на духоту, она сидела в теплом старомодном полусаке и только шаль сдвинула на плечи, оставив на голове белый ситцевый платочек, завязанный под остро выступавшим подбородком.

По другую сторону столика за стаканом чая, лениво дымящимся на солнце, сидела женщина в черном платке, низко и туго обтягивавшем широкий лоб. В черной раме платка четко желтело крупное неподвижное лицо, густо испещренное рябинами, которые не давали появляться ни складкам, ни морщинам, и оттого лицо казалось каменно-мертвым, будто высечено из пористого, выветренного песчаника.

Как только Шуруп устроился, старушка, поедавшая селедку, попросила его забросить на самую верхнюю полку холщовый мешок, который лежал у ее ног под столиком.

– Мне-то он, родненький, не помеха, а кому может и помешать. Непорядок, скажут.

– Чеснок, что ли? – потянул носом Шуруп, закатывая не по старухе тяжелый мешок на полку.

– Чесночек, родненький, чесночек. Кормилец наш. Кабы не чесночек – хоть по миру ступай. У нас-то он промеж других овощей не виден. А есть такие местности, где он слаще меду-сахару. Привезу – спасибо скажут.

– Уж это на кого наскочишь! – неожиданно грубым, мужским голосом проговорила ряболицая.

– И то бывает, мать Маланья, – закивала старушка. – Иной берет – нахваливает, а иной и не берет и волком смотрит. Да еще и приструнит. А того не сообразит, что я ему добро делаю. От всякого недуга чеснок – первое снадобье. Мне-то, старой, благо ли в такую даль тащиться, кабы б не об ихней же пользе радела? Иной раз так расхвораюсь, так расхвораюсь в дороге-то, что, того и гляди, богу душу на чужой стороне отдам. Ан еду! Цветики-то небось барышне своей везешь? – спросила старушка.

– Матери? – умилилась старушка. – Ах, ласковый, ах, сердечный! Помнишь, стало быть, мать, почитаешь. Да ты бы, касатик, к этим-то цветам еще и вербочки нарезал. Сегодня Вербное воскресенье.

– У нас через два дня свой праздник, – сказал Шуруп.

– Так ведь то, касатик, выдуманный. А это настоящий. Испокон веков празднуется.

– Как это выдуманный? – Шуруп снисходительно посмотрел на старушку. – К Первому мая люди план свой перевыполняют, премии им дают, гуляют целых два дня. Как это выдуманный? Ты, бабуся, что-то загнула. Это ваш выдуманный…

– Да ты не серчай, касатик. Вам, молодым, абы погулять. Вот ты безо всякого разбору и празднуешь. Где пошумнее, туда и идешь. А что за тем праздником? Одна суета. Никакого очищения души. А Вербное воскресенье – великий праздник. Иисусу Христу нашему дорогу вербой выстилали. Вот я к тому и говорю: срезал бы вербочку и свез матери во славу-то Божию.

– Тоже выдумала! – пробасила ряболицая. – Нынче вербу разве что на метлы режут. Забыли о Боге люди. Все забыли.

– На метлу, мать Маланья! – согласно закивала старушка. – Ох и на метлу! Да и то сказать: метлу собрать не из чего. Сколько раньше вербы-то было! Бывало, подходит праздник – каждый идет ломать. И малый и старый. Столько люду в Расее, и каждому надобно. А она, верба-то, не токмо не переводится, а еще пуще растет. Потому – на святое дело потребляется. Выйдешь на выгон об эту пору, а она кипенью кипит – пуховитая, медвяная. А ноне, гляжу я, нет вербы, вся пересохла.

– Потому и пересохла, – резонила ряболицая, прихлебывая из стакана жесткими, неподвижными губами, – потому, говорю, и пересохла, что земля грехом пропитана.

– Не может быть, стало быть, божья лоза в такой земле произрастать, – согласилась старушка.

– Вот дают! – усмехнулся Шуруп.

Все эти разговоры были для него очевидной нелепостью.

– Да этой вашей лозы хоть пруд пруди! – сказал он запальчиво. – Мы в Старой Засеке линию тянули, так пришлось бульдозером выкорчевывать: ступить некуда.

Но это возражение Шурупа не было принято всерьез, и он, махнув рукой, стал смотреть в окошко.

– А насчет земли это ты, мать Маланья, правду говоришь, – сказала старушка. – Возьми чеснок: никудышный пошел. Мелкий да уродливый какой-то. Прошлым летом копаю, а у одной головки кукишем зубья-то! Прямо кукиш вылитый! Не иначе как с землей неладное что-то делается.

источник